Личности->Аксельрод Зелік (30.12.1904 – 26.06.1941) - паэт, нар. Маладзечна

  Аксельрод Зелік (30.12.1904 – 26.06.1941) - паэт, нар. Маладзечна

Аксельрод Зэлік, нарадзіўся 30.12.1904 г. у горадзе Маладэчна ў сям'і саматужніка.

Вучыўся ў Вышэйшым літаратурна-мастацкім інстытуце імя В.Брусава (1922-1925). Скончыў літаратурны факультэт Маскоўскага педагагічнага інстытута (1928). Працаваў у дзіцячым доме, рэдактарам Дзяржаўнага выдавецтва БССР, у Беларускай асацыяцыі пралетарскіх пісьменнікаў. З 1931 па 1941 гг. - адказны сакратар жыдоўскага часопіса «Штэрн» («Зорка»). Арыштаваны органамі НКДБ 30.05.1941 г. У сувязі з пачаткам вайны следства не закончана. Крымінальная справа на яго спынена 07.06.1957 г. Сябра СП СССР з 1934 г.

Расстраляны 26.06.1941 г.

Першыя вершы надрукаваны ў 1921 г. Пісаў на мове ідыш. Аўтар зборнікаў паэзіі «Трапятанне» (1922), «Вершы» (1932), «І зноў вершы» (1935), «Сам-насам» (1937), «Вершы» (1938), «Чырвонаармейскія вершы» (1939), «Вершы» (Нью-Ёрк, 1961), «Утренний свет» (Масква, 1963), «Вершы» (Масква, 1980).

Пераклаў на мову ідыш паэму М.Някрасава «Чыгунка», кнігу выбраных вершаў Я.Купалы (1936), паэму П.Броўкі «Прамова фактамі» (у кнізе «Паэзія БелАПП», 1931) і п'есу французскага драматурга Лябіша «Труадэк» (з Ізі Харыкам, пастаўлена Маскоўскім дзяржаўным жыдоўскім тэатрам).

Из воспоминаний Григория Березкина, записанных Дорой Хайкиной:
“В начале 1941-го года в Минске арестовали группу корифеев еврейской литературы, писателей Мойше Кульбака, Якова Бронштейна, Зелика Аксельрода, Айзика Платнера, Григория Березкина... всего около 20 человек. Изю Харика к тому времени уже растерзали в тюрьме. Начали "следствие", намечалась белорусская ветвь "еврейского заговора". Но началась война. Арестованные были так изолированы от внешнего мира, что даже не знали об этом... Однажды ночью всю тюрьму подняли и зверскими голосами стали кричать:
– Выходи... Бегом... Скорее!..
Затолкали нас в огромную крытую грузовую машину, всех подряд. И сразу же поехали. В ночь. В неизвестность. Город был затемнен, ни одно окно не светилось, только иногда видны были контуры улиц и домов. Приехали в лес под Минском. Сквозь густые деревья едва видна была луна. Вокруг – очень много гэбистов, злых, ненавидящих нас, вооруженных автоматами. Было мрачно и жутко. Зелик Аксельрод оказался возле меня. И повторял, беспомощно прижавшись ко мне: "Ой, Гриша!.. Ой, Гриша!.." Нас выстроили. Принесли из машины стол и стул. За ним устроился гэбист. И стал каждого подзывать и спрашивать:
– За что сидишь?..
Тех, кто отвечал: "За хулиганство, за воровство, изнасилование, грабеж, убийство... выстраивали слева". Кто отвечал: "Меня оклеветали... Я ни в чем не виноват... Я ничего не говорил плохого... За шпионаж...." Отправляли направо.
Мы с Аксельродом оказались, естественно, справа. Гэбист закончил сортировку и вдруг всем, кто стоял слева, дал команду разойтись и никогда на глаза не попадаться. И вся масса ворюг и убийц в миг рассеялась. Тех, кто справа, тут же построили в несколько рядов и стали стрелять, в упор, с двух-трех метров, прицельно, в каждого. Сначала упал Зелик, его рука выпала из моей. И вслед за ним получил свою пулю и я. Потерял сознание... Очнулся, когда светало. Среди груды окровавленных тел. Гэбэшникам даже не было времени общей ямы выкопать. Рядом лежал Зелик. Мертвый. Я ощупал себя. Весь в крови: руки, лицо, одежда... Страшно болела голова. Оказалось, у меня отстрелена ушная раковина, и кожа на щеке и виске разодраны пулями. Миллиметра не хватило! Я поднялся и побрел, не зная куда. Вышел на небольшое село, совсем недалеко. Добрые люди ни о чем не спросили. Сменили мою мокрую от крови одежду, смазали иодом, перебинтовали всю голову. Там, в этом селе, я только и узнал, что началась война...”

 

 

 

 

ДЕДУШКА МОЙ СТАРЫЙ

В синагоге виленской раз, пропев псалом,
Дедушка мой старый тронулся умом...

Взгляд мой улицей напился допьяна.
Позови домой, где ждет дремота.
В сердце у меня есть тихая струна —
Плачет на закате и бормочет что-то...

Льется свет холодный надо мной,
Слышу звезд дыхание живое.
Так о дедушке безумном спой
И о внуке, что безумен вдвое.

Перевод Е. Аксельрод

* * *

Занавеску сняв с окошка,
Я на улицу смотрю.
Я протер стекло немножко
И как вкопанный стою.

Что я вижу? — Безответно
Я, дрожа, прильнул к окну...
Что могу и что запретно —
Запишу и зачеркну...

Грустный дождь прошелся рядом,
Воду сбросил на чердак.
Всю печаль и всю досаду
Я бросаю в этот мрак...

Выше голову я поднял,
Снова бодр и весел я:
Кто не верит в нас сегодня,
Тот не стоит ни копья!

Часто подолгу дивлюсь я:
Что свершается вокруг?
За перо свое берусь я,
Помоги мне, милый друг!

Снова радостно встречаю
Вас, соратники в бою,
Я за совесть поднимаю
Руку правую свою!

1928
Перевод М. Светлова

* * *

— Ты отстаешь, — опять твердят друзья. —
Прибавить шагу ты не хочешь, видно!
Уже седеет голова твоя...
Ах, Зелик, Зелик, и тебе не стыдно?

Ну что ж, друзья, простите вы меня.
И солнце щедрым не всегда бывает.
Быть может, в сердце у меня звеня,
Для вас украдкой песня созревает.

Я лампу погасил уже давно,
Но оторваться от стола не в силах.
Разрезав ночь, лучи глядят в окно,
А ночь еще меня не отпустила.

От новостей утратил я покой,
Но не нашел единственного слова.
Глядит бумага чистая с тоской
И первой буквы требует сурово.

Наутро ждете вы моих стихов,
Вы, как зубам во рту, им счет ведете.
И, словно нет во рту моем зубов,
Я в ужасе — и вновь спешу к работе.

Я знаю, в будущее далеко
Шагнет наш год, меня зовущий властно.
Но знаю я и то, как нелегко
Его одеть словами песни ясной.

Пока той песни нету у меня,
И солнце щедрым не всегда бывает.
Но знаю, что, в душе моей звеня,
Для вас, для завтра песня созревает.

1940
Перевод Е. Аксельрод

* * *
Пеленки облаков смахнула туча.
Фонарь — пустой подсвечник под листвою.
Ночь выпросталась из-под балдахина,
Как бабка, шепчется сама с собою.

Ополоснулся полуобморочный месяц
И виснет у земли бездомной в изголовье.
До задней улочки едва доплелся нищий,
Припал к забору, сон заблудший ловит.

Перевод Е. Аксельрод